внутрипоколенческая вертикальная связь ребенка и родителя-внутри семьи/межпоколенческая горизонтальная связь-позиция ребенка, доступная для его сверстников
Хэл Фостер "архивный импульс" 2004 год
Семья-поле передачи памяти
"Можем ли мы помнить воспоминания других людей, о которых нам не рассказывали?
Категория постпамяти описывает позицию, которую «поколение после» занимает по отношению к личной, коллективной и культурной травме или трансформации живших прежде – к событиям или историческим периодам, которые они «помнят» (или хотели бы помнить) лишь благодаря рассказам, изображениям и поведенческим реакциям или, напротив, благодаря умолчаниям, тайнам и усилиям забвения, сопровождавшим их детство и отрочество. Но эти события были переданы им на таком глубинном и эмоциональном уровне, что сами становятся словно бы полноправными воспоминаниями. Связь постпамяти с прошлым осуществляется, таким образом, не через воспоминание, но через потребность и желание, за счет привлечения воображения, проекций и творчества." Марианна Хирш
"Жизнь проиграла смерти, но память побеждает в борьбе с небытием"
Цветэн Тодоров "Заблуждения памяти"
Chapter I
Моя семья
Истории любви и мира
Мои прабабушка Оля и прадедушка Сергей родились в начале ХХ века в царской России. В 1918 году Бессарабия отошла Румынии. Они поженились в 1924 году в королевской Румынии. Она – молодая учительница, окончившая уездное педучилище в городе Хотин, он – молодой служащий. За его плечами Духовная Семинария и курсы бухгалтеров.
Родители прабабушки поженились по большой любви. Такой большой, что молодой сельский парень-молдаванин Афанасий выкрал невесту из древнего греко-армянкого рода Веру у ее родителей, которые были против брака с простым крестьянским сыном. Эту историю нам рассказывали часто как пример сильной и большой любви. Постепенно семья стала зажиточной, кулацкой, и родители смогли дать хорошее образование своей старшей дочери. В этой любви родилось еще четверо детей. Здесь-три сестры, с очень разными судьбами, которых разделили границы и расстояния.
Прадедушка был из украинской семьи мастерового-плотника Михаила и домохозяйки Ольги. В доме говорили на русском. Семья жила в городе Единцы в Бессарабии. У дедушки еще были брат и сестра.
Прабабушка и прадедушка, поженившись, стали жить у его родителей. Через год родился мальчик, который прожил полгода и умер. Потом родились девочки. В 1926 году Элеонора, моя бабушка, и в 1928 году Анфима-ее сестра. Дочки росли в любви, заботе и достатке.
Прадедушка с 1923 года работал бухгалтером в финотделе, потом получил должность старшего фининспектора, а позже стал заведующим Райфиниотдела. К слову сказать, где бы он ни находился, в мирное или военное время, ему везде доверяли заниматься бухгалтерией. И даже в лагере.
Семья владела богатым имуществом. Виноградники, 4 га земли, лошади, бричка. Неподалеку от родителей прадедушки в центре города к концу 30х годов они построили большой дом, для чего прабабушкой была взята ссуда в хотинском учительском банке. Прадедушка сам разрабатывал проект дома. Дом до сих пор стоит в центре города. Моя мама была в нем. Там очень разумное и удобное расположение комнат: три спальни, большая столовая, рабочий кабинет. Дом хорошо содержался В доме была прислуга и няня. Во дворе еще была летняя кухня, как это принято на юге.
Девочки учились в гимназии. У них преподавалось и Слово Божие.
Прадедушка очень верил в то, что русские обязательно вернутся в Бессарабию. Дома дети воспитывались в любви ко всему русскому, разговаривали на русском, что было редкостью в то время. К румынам он относился с настороженностью, хоть и был при них на видных должностях. Румынская власть не миловала простых молдаван. Властьимущие их принижали, считали людьми второго сорта. Если селянин прошел мимо румына и не снял шляпу, его могли забрать в отделение полиции и избить. Неподалеку от семейного дома находилось отделение Сигуранцы (отделение безопасности), и часто горожане были свидетелями таких случаев.
Chapter II
«Что занимало место фотографии до того, как она была изобретена? Вы ожидаете от меня ответа – графика, живопись. На самом деле точным ответом будет – память»
Джон Бергер "Способы видения"
Сквозь тусклое стекло
"Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицом к лицу; теперь знаю я отчасти, а тогда познаю, подобно как я познан".
1-е послание Коринфянам 13:12
По мере того как я погружалась в проект, все время появлялись новые имена, лица, новые истории и детали..
Постепенно лица стали проявляться, узнаваться имена, детали биографии. То, что раньше было размытым и неясным, обрело форму и содержание.
Но в то же время, как оказалось, мои некоторые представления о моих родных и близких были неверными.. Многие вещи, которые я считала правдой, оказались вымыслом. Образы, которые были сформированы в детстве- всего лишь фантазиями или ложными проекциями. Форма опять стала размываться, появлялись всё новые сомнения и вопросы. Тени-призраки прошлого стали преследовать меня...
Chapter III
"Сия пустынная страна
Священна для души поэта:
Она Державиным воспета
И славой русскою полна…"
Александр Сергеевич Пушкин, «Баратынскому. Из Бессарабии.»
Chapter IV
Начало террора.
Военная операция. Между жизнью и смертью
И вот наступил 1940 год. Румыны ушли. Пришли русские.
В 1940 году после передела Мира Бессарабия вернулась в Россию, но уже советскую. Прадедушка очень ждал «прихода русских». Но дело в том, что в 1918 ушли одни русские, а пришли совершенно другие, с другим лицом и намерениями. Государство сразу стало раскулачивать и коммунизировать население. И прадедушка, как успешный и богатый, сразу попал в эти жернова. Его обьявили взяточником, казнокрадом, угнетателем трудового народа. Несмотря на то, что все эти недоказанные действия по навету «свидетелей» он совершил во время пребывания в Бессарабии румынской власти. И имущество было национализировано. Но не сразу. Сначала в дом на квартиру был подселен офицер НКВД. И, когда все собирались за обеденным столом, в приватной беседе офицер неоднократно говорил, чтобы семья перебиралась на Запад, так как грядут тяжелые времена. Кстати, родные сестры прабабушки и прадедушки эмигрировали в Румынию. Но прадедушка считал, что его не за что наказывать.
И вот ночью 13 июня 1941 года прадедушка был «арестован и выселен навечно» в Коми АССР . С припиской, что в случае нарушения режима, «получит 20 лет каторжных работ». Был осужден на 5 лет, посажен в Усть-Вым-Лаг. Как говорится в обвинительном заключении, осужден, «так как брал деньги у трудового народа, построил на эти деньги дом, взяточник, вел борьбу против революционного движения». За попытку побега - расстрел. Его этапировали из лагеря в лагерь. Он заболел оспой(?), лежал в бреду, был на грани жизни и смерти. Еле выжил. Позже он вспоминал, что не может смотреть советские фильмы о зверствах фашистов, потому что сам пережил нечеловеческое отношение к себе, больному. Когда дважды в день в больничную камеру заходил надзиратель и поднимал его в полуобморочном состоянии на предмет наличия оружия под матрацем. Тогда ему очень помог свадебный костюм, который прабабушка насильно дала с вещами. Он дал этот костюм как взятку лагерному врачу, и тот вылечил его. Иначе он был обречен.
После 8 лет лагерей был определен на спецпоселение без права выезда. Он неоднократно обращался с прошением разрешить ему выехать. Наконец, был направлен на пожизненное поселение в Кустанайской области Казахстана, где жила его двоюродная сестра. В 1957 году он переехал. В 1961 году там умер. Но успел повидаться с родными, со своими маленькими внуками. В 1966 году обвинения были сняты. И он был посмертно оправдан.
Когда знакомишься с материалами дела, обращаешь внимание на факты, которыми руководствуются следователи при изучении дел. Бросается в глаза, как делаются выводы в угоду нечеловеческого кровожадного закона, коньюнктуры, спроса на сегодняшнюю политическую ситуацию. И одни и те же свидетели на момент действия репрессивного закона очень уверенно заявляют о виновности подследственного, но, как только закон смягчился, как-то начинают сомневаться в фактах, на которые опирались и считали доказанными. А следователи находят в уже принятых заявлениях свидетелей, по которым человек уже осужден(!), «неточности»: то свидетель не был в чем-то уверен, то подпись где-то не поставил... А, может, это не свидетель лукавит, а следователь стелет себе мягкую подстилку на случай изменения политической ситуации?.. Даже причину изьятия имущества можно влегкую изменить, если надо.
Прабабушка и дети
Немногим позднее, после ареста прадедушки, мои прабабушка, бабушка и ее сестра «были подняты» и вывезены в Западную Сибирь. Их забрали из родного дома, разрешили взять только самую малость необходимых вещей (это женщине с двумя молоденькими девушками). Моя бабушка взяла самое дорогое для нее: самые ценные для нее семейные фотографии и гитару. Она тогда училась играть на ней. Девочкам тогда было 15 и 13 лет. По прошествии лет, по возвращении в Молдавию, соседи рассказывали, как люди растаскивали имущество репрессированных и как ветер разносил оставшиеся вещи и фото...
Их довезли до станции Окница, посадили в товарные поезда и отправили в ссылку.
"Нет ничего проще, чем писать выдуманные воспоминания"
Chapter V
«Помню, как осенние-зимними длинными без тв вечерами собиралась вся семья в хорошо протопленной средней, как мы её называли, комнате. Мама с бабушкой неизменно у печки. Мы вокруг: кто на кровати, кто на стуле. Бабушка сидит на сундуке, который был привезён с Севера. Мамина голова у неё на коленях. Бабушка прядь за прядью перебирает гребешком мамины волосы. Такую процедуру моя мама очень любила, и при случае бабушка всегда таким образом гладила её волосы.
И - воспоминания. Они лились, как из рога.
- А помнишь?..
- А помнишь?..
Мы сидим рядом, почти не задаём вопросов. Это для нас обычный разговор, слышанный нами уже, как казалось, в тысячный раз.
Воспоминания уводят. И происходит диалог...»
Дневник Ольги
14 июня 1941. Очень переживаю за Сергея. Его забрали. Ночь не спала. Думаю, все таки разберутся и отпустят. Он ведь так их ждал!!! Дала ему с собой свадебный костюм. Он, конечно, против. "Куда я его буду носить?" Да пригодится. Мало ли что? Нам надо было уезжать. Не ждать этого всего. Получила письмо от Валюси. У них немцы.
20 июня. Мы на станции Окница. Тут формируются вагоны для отправки. Нас, наверно, повезут на Украину. Обстановка неопределённая. Никто ничего не объясняет. Формируют какие-то списки. Потом будут отправлять. Народу очень много. И детей. Волнуюсь очень. Девочки не понимают всего. И слава Богу!
P. S. Записала Лорочку на год младше,чтоб не разделили нас. Она не выдержит. А у меня сердце разорвётся. Ведь она ещё ребёнок. К тому ж болезненная.
Июль 1941. Нас очень долго куда-то везут.
Пересаживают с поезда на поезд. Продолжу писать, когда приедем на место.
1943. Мы в Новом Порту. Когда ехали на барже сюда, чуть не погибли. Попали в шторм. А вторая баржа с бочками и провизией перевернулась. Там была Фимочка. Все обошлось. Людей вылавливали баграми. Я думала, сойду с ума. Сейчас живём в бараках. Холодно, неуютно. Все работаем. Я занимаюсь с детьми ненцев. Обучаю грамоте, арифметике. Они благодарные, кормят нас олениной. Переживём. Выдержим эти нечеловеческие условия..
Осень 1946. Мы в Салехарде. Лора вышла замуж за Николая, сына наших хозяев. Он неплохой. Но любит выпить. Это видно. Для, меня это просто невозможно. У меня муж вообще не пил.
Только Фима может влиять на Николая. Он буянит иногда. Лора нервничает. Я не сплю. Фима может его утихомирить. Saraca Lora mea!
==============++=========
Дневник Лоры
Лето 1940 года. Мы на каникулах. Погода отличная. Встаём утром, завтракам. Очень люблю нашу столовую. Она широкая, светлая. А когда собираемся за столом я, мама, папа и Фима, у нас очень весело. Солнышко светит прямо в окно в обед.
У нас сейчас живёт один военный. Папа сказал он временно у нас поживет. Взрослые много говорят о нашем переезде. Об этом говорит и военный. Надо в Румынию, где тетя Валюся и тётя Женика. Папа против. А мы все хотим уехать. Вот было бы интересно!
Осень 1940 год. Мы переселились к бабушке. Наш дом почему-то кому-то отдали. Ура, мы с Фимой ходим в русскую школу. Там работают мама и папа.
Июнь 1941г. Мы на станции. Тут очень много людей. И детей много. Мы с Фимой играемся с ребятами. Она, как всегда, над всеми главная. Бегаем к фонтанчику на перрон пить воду. Она невкусная с запахом. Мальчишки обливаются. Зажимают фонтан и обливаются. Нам даже весело. Днем жарко. Скоро будем уезжать.
Едем в товаром поезде. Мама говорит, что нас спасают от войны. Она вовсю идёт в Румынии. Бедная тётя Валюся и тётя Женя с детьми. Как они там?
Нас грузят из поезда в поезд. Куда нас везут? Фима говорит, что в Москву.
Осень 1946 года. Сфотографировались с мужем Николаем. Он очень красивый в этом офицерском кителе. И с наградами. Я его очень люблю. Нас ждёт совсем другая, счастливая жизнь!
=========================
Подписи к фото
Я среди студенток-подружек. Слева во втором ряду. Не очень похожа на себя. Не успела подготовиться. Не нравится мне.
Фотографировались в фотоателье. Серёжа и девочки сидят. Я в новом красивом платье. Шила модистка-еврейка. Наша семья счастлива. Девочки - просто прелесть!
Мы у нашего дома с гостями. Соседи. Дом - наша гордость. Девочки любят с нами фотографироваться.
Лорочка лежит на траве. Дали в руки ей книгу. Смеялись, потому что книга по бухгалтерии Сергея. Потом рядом захотела и Фимочка. Сфотографировали их вместе. Какие же вы у меня красивые, дрченьки! И умницы. Куколки (называет Сергей их)
Это праздник Рождества в Гимназии. Фимочка в костюме ромашки. На голове лепесток похож на пропеллер. Смешно.
Село Викулово. Зима 1954-55 года. Очень морозно. Лора беременна. Она со своими сотрудницами по детдому.
Я посередине с работниками детдома в Салехарде. Сотрудники очень хорошие. Детки послушные. Называют нас мамами и папами
Успешно окончил педучилище. Очень люблю свою работу. Меня определили в городскую среднюю школу.
Николай среди воспитанников детского дома в Клепиково. Дети-сироты, но очень послушные и трудолюбивые. Любят играть с игрушками. А некоторые даже мастерят сами. Их очень жалко. Думаем об усыновлении
транзит в Сибирь
Сибирь
дом
Chapter VI
Крайний Север
В один из этапов прабабушка и девочки были определены для работы в Новый Порт, где солили рыбу в бочках. Однажды их везли на барже по заливу, они попали в шторм, баржа стала тонуть, чуть не погибли, но спаслись. Еще долгое время к берегу, где они работали, волны прибивали грузы, которые тогда оказались в воде: доски, мешки с провизией, уже непригодной для потребления, бочки с солью. Мама рассказывала, как они ходили на берег в надежде, что «сегодня будет что-то сьедобное». Девчонки, недавние гимназистки, воспринимали переезды и катаклизмы как приключения. Но можно представить, что творилось в душе у бабушки, которая прекрасно понимала, что может случиться в любой момент! Ведь высланы они были на 20 лет бедвыездно. Были взяты подписки и с детей тоже!) - в случае нарушения режима наказание 10 лет тюрьмы.
В 1945 году неполной «семье врагов народа» разрешили поселиться в Салехарде, где прабабушка работала в библиотеке. Там они жили на квартире родителей будущего мужа бабушки, моего дедушки. Кстати, и прабабушка, и бабушка рассказывали, что простые русские люди в большинстве своем с пониманием, добротой и сочувствием относились с сосланным и старались помогать им.
И вот, когда молодой лейтенант запаса Попов Николай Михайлович в 1946 году был демобилизован и вернулся с войны, он был обескуражен двойной красотой в своем доме - две красавицы. Он и бабушка сразу влюбились друг в друга, и в том же году поженились. Младшая из сестер тоже через год вышла замуж за местного молодого парня. Кстати, эти мужчины по национальности были записаны русскими, хотя папа говорил, что он из малых народов – зырянин, а муж Анфимы – коми.
В 1947 году у бабушки и дедушки родился сын, но прожив меньше месяца, умер. В 1949 году родилась моя тетя, Любовь, в 1952 – дядя Виталий, в 1955 – мама. Все они родились в разных населенных пунктах, мама с тетей- на юге Тюменской области, а дядя- на севере. Дедушка был по профессии учитель, до войны закончил Салехардское педучилище. Они с бабушкой работали в детдомах, которых после войны на Севере было много. Там детки- полевоенные сироты всех воспитателей называли мамами и папами. Они даже хотели кого-то усыновить. Часто, переезжая, они останавливались в том поселке, где была подешевле картошка. Нас, детей, надо было кормить. Жили на квартирах, часто с хозяевами в одной комнате. Рассказывали, что однажды хозяином был старик, у которого был один казанок и одна ложка. А варил он постоянно картошку. Так вот, когда он ел, причмокивал, а моя еще совсем маленькая тетя заглядывала к нему за занавеску. Так он ей постоянно говорил: «Что, Любка, голодная? Нет ты не голодная, у тебя глаза только голодные». К слову сказать, нашим лакомством была примороженная картошка, сладковатая на вкус. И позже, уже живя в Молдавии, с удовольствием ее уплетали.
"The people in the audience looked at the pictures, and the people in the pictures looked back at them. They recognized each other. A Japanese poet has said that, when you look into a mirror, you do not see your reflection, your reflection, sees you." Edward Steichen
Chapter VII
Гибридная фотография
Я распечатала и окружила себя семейными фотографиям. В какой-то момент мне стало казаться, что они, перебивая друг друга, говорят со мной. Большинство из этих людей я либо никогда не видела, либо была очень маленькая, когда они были живы. Я замораживала, поджигала, приливала разные жидкости, разукрашивала, переснимала, используя разные техники: длинную выдержку, двойную экспозицию; проецировала, снимала на полароид. Делала коллажи и шила. Тактильная работа со старыми фотографиями помогала мне погрузиться в процесс и давала какие-то новые идеи, инсайды и ответы. А главное, они насыщали мои запросы о том промежутке, который был между. То время, которого нет на фотографиях. Но ведь оно было, и это то, о чем нужно говорить и помнить.
Но мне становилось все хуже и хуже. Я не понимала, что происходит и зачем я это делаю? Мне нужна была поддержка, я чувствовала, что не справлюсь с этими чувствами и эмоциями. Мне даже захотелось уединиться, спрятаться, не хотела никому показывать. А что, если семейные тайны-это сакральное, интимное, не для чужих глаз? Кто дал мне право поднимать и раскрывать их? Кому они принадлежат в полной мере? Моим предкам, семье, мне? Я пошла во внешний мир стала искать, чтобы убедиться, что это нормально, что я не одна, что это действительно существует и многие проходят через эти этапы. Нашла много всего интересного; сейчас я собираю, коплю и перерабатываю информацию. Постепенно мозаика складывается и пазл собирается. Нужно отойти немного чтобы увидеть всю картину и ничего не упустить.
Chapter VIII
После смерти Сталина в 1954 году обвинения по выселению со всех были сняты. И в 1957 году семья с прабабушкой переехала в Молдавию.
Как только все обвинения с прадедушки были сняты, прабабушка стала писать в инстанции по вопросу возврата незаконно отобранного имущества. Но у власти нашлась новая отговорка. Якобы дом был национализирован как «превышающий нормы жилой площади», и поэтому его не могут вернуть. Тем более, к тому времени этот дом стал административным зданием. Тогда прабабушка просила компенсировать это квартирой для себя. Но и это осталось без внимания.
Интересно, что когда бабушка и прабабушка брали какие-то справки в своем родном городе, то на выдаче сидела та же женщина, которая когда-то выдавала им свидетельство о выселении.
Chapter IX
Мирные годы в Молдавии
Семья поселилась в поселке Окница. С этой железнодорожной станции их когда-то вывозили в вагонах как врагов народа.
Дедушка работал в школе, бабушка – в книжном магазине. А прабабушка до конца жизни получала пенсию в 60 рублей.
В Окнице жили много людей, которые вернулись из ссылки. Мои бабушка и дедушка дружили с ними. У них было много общего. В то время это был чисто русский поселок с единственной русской железнодорожной школой.
У всех этих людей была какая-то внутренняя сила и энергия. Кроме своих кровных навыков, жизнь на чужбине научила их многому другому. Например, бабушка умела плести сети, топить печь. Она всю жизнь в холодное время носила бурки – национальные сибирские валенки из оленя. Она знала, как сибиряки борются с клопами и тараканами в зимнее время. Просто открывают двери на мороз и на некоторое время уходят из дому. Она с большой нежностью, как это ни странно, вспоминала то нелегкое время. Но это была ее молодость. А молодость, она чаще всего голодная и неустроенная. Бабушка же большей частью молчала и мало что рассказывала о том времени. Она только улыбалась. Что было у неё на душе, я до сих пор не знаю. Тогда, как ребенка, это меня не интересовало.
В 1992 году все мои репрессированные родственники были признаны жертвами политических репрессий.
Родственные связи. Вне времени
Интересны судьбы сестер и братьев моих прабабушки и прадедушки. Две сестры прабабушки в 1940 году эмигрировали в Румынию. Они вышли там замуж. Одна из них, Женика, жила в Бухаресте, другая, Валюся, крестная моей мамы – в Пятра Нямц. Валюся со своим мужем часто приезжали. Она возила из Румынии ковры, обувь и одежду, особенно детскую, которые были в дефиците в нашей советской стране и пользовались спросом у населения, а отсюда везла часы, фотоаппараты, посуду, игрушки, куклы. И там это все с успехом продавала.
Сестра прадедушки Елена жила в г.Текучь. Она всю жизнь преподавала в школе русский язык. Говорила на красивом, чистом, литературном русском языке.
Моя мама и бабушка в 1967 году, когда разрешили выезд к родственникам за границу, ездили в Румынию. Посетили всех родственников, во всех городах. Мы с моими родственниками-сверстниками были очень разными. Говорили на разных языках, не понимали друг друга, одевались по-разному. Хотя политические системы в странах были одинаковые, но мировоззрение у них было все-таки другое. А сейчас мы, потомки тех, кто так любил друг друга и наслаждался общением, вообще потеряли связь.
Брат прадедушки Степан жил в родном городе. Слыл стилягой, любил карты и женщин. Братья прабабушки Жорж и Василий жили до конца своих дней в родном селе. Только Жорж тоже был репрессирован в 1949 году. Но после оправдательного приговора вернулся домой.
Мама хорошо помнит, так то, что все эти люди были очень трудолюбивы. Они работали на земле, занимались простым крестьянским трудом. Наша семья была всегда очень крепкой, они постоянно навещали друг друга. Были широкие застолья. И песни. И русские, и молдавские, и украинские. Мои бабушка и дедушка хорошо пели. Выступали на сцене Дома Культуры. Дедушка еще читал и сочинял стихи. Бабушка хорошо шила.
Но был очень важный штрих в нашей жизни. Бабушка и мама не учили детей своему родному языку. Жили мы в Молдавии в русском поселке, и на улице он нам был не нужен. Только в школе были уроки молдавского, довольно поверхностные. А пользовались наши родные этим, по сути, для нас иностранным языком только для того, чтобы посекретничать от детей или отца. Вот как сильно им отбили охоту даже думать обучать свое потомство «чужому языку» для того времени!
Эпилог. Не сказка не сказок
Жили-были двое. Друг для друга Богом созданные. Все у них, как в сказке, было. А, главное, уверенность была. В жизни, в будущем. Работали, детей родили, дом построили, богатство преумножили. Счастливы были вместе.
Но нашлись люди, кажавшиеся себе великими. Более заслужившими все, что Богом для всех создано. Сверхчеловеками себя вообразили. Все отобрали. Часы остановили. Радость на горе сменили. Даже декорации поменяли. И еще много чего отвратного для многих людей сделали. Хорошо, хоть жизни не лишили.
А потомкам жить и вспоминать вечно...
Chapter X
Согласно древнегреческом мифу, есть две реки-сестры: Лета и Мнемозина. Первая, желтая- это река забвения, вторая – это река памяти. Одна река является тенью другой. Они текут в пещере под храмом Трофонии в Беотии из одного источника, рядом друг с другом, в конце сливаясь в единый поток. После смерти, людям даётся выбор, из какой реки они хотят напиться. Большинство выбирает Лету, потому что так проще. В их жизни бед было больше, чем радостей. При возвращении на Землю люди также пили из неё. Мертвы все те, кто всё забыл.
Можно сказать, что и в жизни люди часто предпочитают просто забыть, стереть из памяти воспоминания. Чтобы, по их мнению, защитить не только себя, но и своих потомков.
Если ты этого не помнишь, значит, этого не было.
Но, как пишет Аннетт Кан, “the repressed will always return, and more often than not in some infinitely more ugly guise”- все подавленные воспоминания возвращаются в более уродливом обличии.
И это не может не сказаться на последующих поколениях.
Как глубоко я могу туда погружаться, не жертвуя сегодняшним днём.
